Неточные совпадения
Я не знал, что сказать, и как ошеломленный
глядел на это темное, неподвижное лицо с устремленными
на меня светлыми и мертвенными глазами. Возможно ли? Эта мумия — Лукерья, первая красавица во всей нашей дворне, высокая, полная, белая, румяная, хохотунья, плясунья, певунья! Лукерья, умница Лукерья, за которою ухаживали все наши молодые
парни, по которой я сам втайне вздыхал, я — шестнадцатилетний мальчик!
— Да, — отозвался брат, не
глядя на него. — Но я подобных видел. У народников особый отбор. В Устюге был один студент, казанец. Замечательно слушали его, тогда как меня… не очень! Странное и стеснительное у меня чувство, — пробормотал он. — Как будто я видел этого
парня в Устюге, накануне моего отъезда. Туда трое присланы, и он между ними. Удивительно похож.
Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить,
глядя на него: чем этот
парень интересуется и что всего чаще у него
на уме, то, право, невозможно было бы решить,
на него
глядя.
Ошеломленный
парень глядел то
на ту, то
на другую.
Вдруг один здешний
парень, Вишняков, он теперь у Плотниковых рассыльным служит, смотрит
на меня да и говорит: «Ты чего
на гусей
глядишь?» Я смотрю
на него: глупая, круглая харя,
парню двадцать лет, я, знаете, никогда не отвергаю народа.
Глядя на какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры дом в узком, темном переулке, трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет сошло по стоптанным каменным ступенькам его лестницы молодых
парней с котомкой за плечами, с всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке, благословляемых
на путь слезами матери и сестер… и пошли в мир, оставленные
на одни свои силы, и сделались известными мужами науки, знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами.
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой стороны, если
глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей-богу, чудеснейший
парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
— Он и то с бурачком-то ворожил в курье, — вступился молодой
парень с рябым лицом. — Мы, значит, косили, а с угору и видно, как по осокам он ходит… Этак из-под руки приглянет
на реку, а потом присядет и в бурачок себе опять
глядит. Ну, мы его и взяли, потому… не прост человек. А в бурачке у него вода…
— С нареченной невестой!.. Поцелуемся. Смотри же,
парень, люби ее да береги… Да что это вы, посмотрю я
на вас, у́пырями друг
на дружку
глядите?.. Словечка меж собой не перемолвите. Так ведь не водится.
— Чтой-то ты, Матренушка, гордая такая, спесивая?
На всех
парней серым волком
глядишь. Аль тебе, подруженька, никого по мысли нет?
Настя
глядела непразднично… Исстрадалась она от гнета душевного… И узнала б, что замыслил отец, не больно б тому возрадовалась… Жалок ей стал трусливый Алексей!.. И то приходило
на ум: «Уж как загорелись глаза у него, как зачал он сказывать про ветлужское золото… Корыстен!.. Не мою, видно, красоту девичью, а мое приданое возлюбил погубитель!.. Нет,
парень, постой, погоди!.. Сумею справиться. Не хвалиться тебе моей глупостью!.. Ах, Фленушка, Фленушка!.. Бог тебе судья!..»
— И
на нее плоха,
парень, надежда, — вздохнул Трифон. —
Глядя на сестру, туда же смотрит.
Роем, бывало, вкруг ее
парни увиваются, но степенная, неприступная,
глядеть ни
на кого не хочет она.
А меж тем старики да молодые люди женатые,
глядя на писаря в беседах девичьих, то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда
на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок. Право слово, так».
Лука.
Парень! Слушай-ка, что я тебе скажу: бабу эту — прочь надо! Ты ее — ни-ни! — до себя не допускай… Мужа — она и сама со света сживет, да еще половчее тебя, да! Ты ее, дьяволицу, не слушай…
Гляди — какой я? Лысый… А отчего? От этих вот самых разных баб… Я их, баб-то, может, больше знал, чем волос
на голове было… А эта Василиса — она… хуже черемиса!
Неуклюжий рябой Архипов упорно молчит,
глядя в окно ротной школы. Дельный, умный и ловкий
парень вне службы, он держит себя
на занятиях совершенным идиотом. Очевидно, это происходит оттого, что его здоровый ум, привыкший наблюдать и обдумывать простые и ясные явления деревенского обихода, никак не может уловить связи между преподаваемой ему «словесностью» и действительной жизнью. Поэтому он не понимает и не может заучить самых простых вещей, к великому удивлению и негодованию своего взводного начальника.
— Ну, вот и сказалась в тебе баба, — захохотал Алексей Андреевич, — тебе бы хотелось, чтобы он свои буркулы
на тебя пялил, красотой твоей любовался, а он
парень рассудительный, знает свое место и знает куда и
на кого ему
глядеть следует…
— Давайте — я снесу! — предложил
парень, потирая руки. Мать тихонько засмеялась, не
глядя на него.
Перед Павлом встал, держа в руках шапку и
глядя на него исподлобья серыми глазами, русоволосый широколицый
парень в коротком полушубке, стройный и, должно быть, сильный.
— Ведь добрый
парень, — сказал Перстень,
глядя ему вслед, — а глуп, хоть кол
на голове теши. Пусти его только, разом проврется! Да нечего делать, лучше его нет; он, по крайней мере, не выдаст; постоит и за себя и за нас, коли, не дай бог, нам круто придется. Ну что, дядя, теперь никто нас не услышит: говори, какая у тебя кручина? Эх, не вовремя она тебя навестила!
— Чем хочешь ты драться? — спросил приставленный к полю боярин,
глядя с любопытством
на парня, у которого не было ни брони, ни оружия.
Обычные сцены:
на станциях ад —
Ругаются, спорят, толкутся.
«Ну, трогай!» Из окон ребята
глядят,
Попы у харчевни дерутся;
У кузницы бьется лошадка в станке,
Выходит весь сажей покрытый
Кузнец с раскаленной подковой в руке:
«Эй,
парень, держи ей копыты...
Парень глядел на него с изумлением, переминая свою шапку
на желудке, а в соседней комнате Джемма, зажав рот, помирала со смеху.
Ласкай меня,
Целуй меня, пригоженький! Пусть видят,
Что я твоя подружка. Горько, больно
Одной бродить!
Глядят как
на чужую
И девушки и
парни. Вот пошла бы
На царские столы смотреть, а с кем?
Подружки все с дружками, косо смотрят,
Сторонятся; отстань, мол, не мешай!
С старушками пойти и с стариками —
Насмешками да бранью докорят.
Одной идти, так страшно. Будь дружком,
Пригоженький.
Она отвела их руками,
На парня сердито
глядит.
Лицо величаво, как в раме,
Смущеньем и гневом горит…
Рога вожатого имели поперечные ребра необыкновенно толстые.
Глядя на них, можно было действительно поверить не раз слышанной даже от кавказских охотников легенде, что старый тур в минуту опасности бросается с огромной высоты, падает
на рога и встает невредимым. Может быть, действительно таково их устройство, что оно распределяет и ослабляет силу удара? А эти
парные поперечные ребра рога сломаться ему не дадут.
Сердито бросает старик:
Вот
парень вам из молодых…
Спросите их:
Куда
глядят? Чего хотят?
Парень в недоумении:
Никак желанное словцо
Не попадало
на язык…
— Чего?… — он начал было вслух…
Да вдруг как кудрями встряхнет,
Да вдруг как свистнет во весь дух —
И тройка ринулась вперед!
Вперед, в пространство без конца…
— Вы
глядите, как бы наши
парни вас не подстерегли
на дороге. Страх не любят, когда ваши заводские гуляют с нами. Хулиганы отчаянные.
Лельку ребята выбрали командиром одного из «преуспевающих» взводов. В юнгштурмовке защитного цвета, с ременным поясом, с портупеей через плечо, она сидела, положив ногу
на ногу. К ней теснились девчата и
парни, задавали торопливые вопросы. Она отвечала с медленным нажимом, стараясь покрепче впечатлеть ответы в мозги. В уголке, за буфетным столиком, одиноко сидел Ведерников и зубрил по книжке, не
глядя по сторонам.
Трое остальных шли по шоссе Камер-Коллежского Вала и пели «По морям». Ветер гнал по сухой земле опавшие листья тополей, ущербный месяц
глядел из черных туч с серебряными краями. Вдруг в мозгах у Юрки зазвенело, голова мотнулась в сторону, кепка слетела. Юрка в гневе обернулся. Плотный
парень в пестрой кепке второй раз замахивался
на него. Юрка отразил удар, но сбоку получил по шее. Черкизовцев было человек семь-восемь. Они окружили заводских ребят. Начался бой.
На минуту настала тишина. В одном конце коридора стояла онемевшая толпа
парней и девчат,
на другом — широкоплечая фигура Спирьки с растрепанной головой. Он держал
на изготовке кирпич и
глядел на одну Лельку.
Вслед за ним явились Цветаев и Галатская, а Кожемякин отошёл к столу и там увидел Максима:
парень сидел
на крыльце бани, пристально
глядя в небо, где возвышалась колокольня монастыря, окутанная ветвями липы, а под нею кружились охотничьи белые голуби.
Над ним наклонилась Палага, но он не понимал её речи, с ужасом
глядя, как бьют Савку: лёжа у забора вниз лицом,
парень дёргал руками и ногами, точно плывя по земле; весёлый, большой мужик Михайло, высоко поднимая ногу, тяжёлыми ударами пятки, чёрной, точно лошадиное копыто, бухал в его спину, а коренастый, добродушный Иван, стоя
на коленях, истово ударял по шее Савки, точно стараясь отрубить голову его тупым, красным кулаком.
Одна, постарше, с красивыми голубыми глазами, держалась особенно степенно, стараясь не
глядеть на своего сожителя, молодого молчаливого
парня в красной рубахе, который работал за подгубщика.
Это был молодой
парень, даже красивый собой, но производивший какое-то неприятное впечатление
на всех нас: скрытный, подозрительный, нахмуренный, ни с кем не говорит,
глядит исподлобья, от всех таится, точно всех подозревает.
— Хорошо, уступаю и в этом. Ну, не клоповодством займется Толстолобов, а устройством… положим, хоть фаланстеров. Ведь Толстолобов
парень решительный — ему всякая штука в голову может прийти. А
на него
глядя, и Феденька Кротиков возопиет: а ну-тко я насчет собственности пройдусь! И тут же, не говоря худого слова, декретирует: жить всем, как во времена апостольские живали! Как ты думаешь, ладно так-то будет?
Поверите ль, ребята? как я к нему подходил,
гляжу: кой прах! мужичонок небольшой — ну, вот не больше тебя, — прибавил Суета, показывая
на одного молодого
парня среднего роста, — а как он выступил вперед да взглянул, так мне показалось, что он целой головой меня выше!
— В твои годы отец твой… водоливом тогда был он и около нашего села с караваном стоял… в твои годы Игнат ясен был, как стекло… Взглянул
на него и — сразу видишь, что за человек. А
на тебя
гляжу — не вижу — что ты? Кто ты такой? И сам ты,
парень, этого не знаешь… оттого и пропадешь… Все теперешние люди — пропасть должны, потому — не знают себя… А жизнь — бурелом, и нужно уметь найти в ней свою дорогу… где она? И все плутают… а дьявол — рад… Женился ты?
— О-о! Нефедка!.. Вишь… шут, балясник… О-о! — заливался
парень с белыми зубами,
глядя на Нефеда, который покрякивал и хмурился, разглаживая встрепавшиеся волосы.
Но в это время глаза мельника устремляются
на плотину — и он цепенеет от ужаса: плотины как не бывало; вода гуляет через все снасти… Вот тебе и мастак-работник, вот тебе и
парень на все руки! Со всем тем, боже сохрани, если недовольный хозяин начнет упрекать Акима: Аким ничего, правда, не скажет в ответ, но уж зато с этой минуты бросает работу, ходит как словно обиженный, живет как вон
глядит; там кочергу швырнет, здесь ногой пихнет, с хозяином и хозяйкой слова не молвит, да вдруг и перешел в другой дом.
Мужчины, конечно, не обратили бы
на нее внимания: сидеть с понурою головою — для молодой дело обычное; но лукавые глаза баб, которые
на свадьбах занимаются не столько бражничеством, сколько сплетками, верно, заметили бы признаки особенной какой-то неловкости, смущения и даже душевной тоски, обозначавшейся
на лице молодки. «Глянь-кась, касатка, молодая-то невесела как: лица нетути!» — «Должно быть, испорченная либо хворая…» — «
Парень, стало, не по ндраву…» — «Хошь бы разочек глазком взглянула; с утра все так-то: сидит платочком закрывшись — сидит не смигнет, словно
на белый
на свет смотреть совестится…» — «И то, может статься, совестится; жила не
на миру, не в деревне с людьми жила: кто ее ведает, какая она!..» Такого рода доводы подтверждались, впрочем, наблюдениями, сделанными двумя бабами, которым довелось присутствовать при расставанье Дуни с отцом.
— Хороший
парень Андрей-то Фомич! Жаль, что
на таком дрянном суденышке ходит, как этот «Бирюч». И глянь-ка, сколько товару наворотил. Хорошая искра попади вон в те тюки — из нас одно жаркое будет.
— Ты знаешь, что нет… Я еду
на ферму, в совершенную деревню, к моей старой няне. Вместо парка у меня будет большая проезжая дорога и окрестные уединенные леса; вместо общества — работники и работницы фермы да деревенские
парни и девушки ближайшего села; вместо развлечения — право ничего не делать и мечтать,
глядя на лучи восходящего и заходящего солнца, при печальном безмолвии пустынных далеких полей, сливающихся с горизонтом.
Вечером она подвела к постели мужа пышно одетую дочь, Артамонов толкнул сына,
парень с девушкой, не
глядя друг
на друга, взялись за руки, опустились
на колени, склонив головы, а Баймаков, задыхаясь, накрыл их древней, отеческой иконой в жемчугах.
Никита сел рядом, молча
глядя на его работу; она ему напоминала жуткого городского дурачка Антонушку: этот лохматый, тёмнолицый
парень, с вывороченной в колене ногою, с круглыми глазами филина, писал палкой
на песке круги, возводил в центре их какие-то клетки из щепочек и прутьев, а выстроив что-то, тотчас же давил свою постройку ногою, затирал песком, пылью и при этом пел гнусаво...
— Люблю в цирк ходить, — говорил он, склоняя
на левое плечо лысый, шишковатый череп. — Лошадей — скотов — как выучивают, а? Утешительно.
Гляжу на скот с почтением, — думаю: ну, значит, и людей можно научить пользоваться разумом. Скота — сахаром подкупают циркачи, ну, мы, конечно, сахар в лавочке купить способны. Нам — для души сахар нужно, а это будет — ласка! Значит,
парень, лаской надо действовать, а не поленом, как установлено промежду нас, — верно?
Эта холодность еще пуще распаляет ее цыганскую кровь. Не
глядит она ни
на кого из княжеской дворни, а много среди этой дворни молодых
парней, красивых и статных, хотя, конечно, не чета Якову Потаповичу.
Параша. За что ж это, господи, наказанье такое! Что ж это за
парень, что за плакса
на меня навязался! Говоришь-то ты, точно за душу тянешь. Глядишь-то, точно украл что. Аль ты меня не любишь, обманываешь? Видеть-то тебя мне тошно, только ты у меня духу отнимаешь. (Хочет итти).
Не говорю уже о Степане Бондареве:
глядя на него, я часто дивлюсь, откуда в этом ординарнейшем
на вид
парне столько мягкой, чисто женской заботливости и нежности к больным.
— Ну-ну, дедко, скажи-ко по нашему-то? — спрашивал из толпы бойкий
парень в кумачной рубахе. —
Гляжу я
на тебя, больно ты лют хвастать-то…